Профессиональные читатели Кафки давно уже отметили метафорическую сущность романа «Замок», его повышенную иносказательность, причем иносказательность особого рода: речь не идет о некоей Истине, сложно зашифрованной и спрятанной в «чаще символов». Здесь мы сталкиваемся с другим уровнем иносказательности: роман содержит в себе потенциально все истины, поскольку одновременно… не содержит ни одной. Перед нами произведение, в котором традиционные категории осмысленного мира, мира структурированного, моноцентрического. Образ художественной реальности, созданный Кафкой, обладает магической функцией волшебного кристалла, который сам по себе никаким миром не является, но потенциально содержит в себе все миры, — при взгляде сквозь этот кристалл мы различаем или пытаемся различить свой мир, и привычные очертания нашей реальности подвергаются причудливому изменению.

Метафоричность «Замка» связана и с определенным герметизмом мира,  в нем изображаемого. Некий К, прибывающий пешком, по заснеженному пути, шатаясь от усталости, в какую-то деревню, возникает словно ниоткуда: его воспоминания о прежней жизни крайне эпизодичны и связаны скорее с описанием неких внутренних состояний, особого строя чувств, а не с событиями. Для К. нет более никакой иной действительности, кроме странной и алогичной реальности Деревни и царящего в ней произвола Замка, скрывающегося где-то во тьме, наверху. При этом поведение К., его стремление утвердиться в этой действительности, объявив себя землемером, якобы вызванным Замком для обмера принадлежащих ему земель, никак не мотивировано, не связано ни с чем, кроме неявного, но постоянно движущего им чувства — странной тоски, ощущения потерянности, чужести и враждебности окружению и одновременно — острой жажды человеческой близости, человеческого тепла.

Чрезвычайно распространено толкование этого романа, равно как и романного творчества Кафки в целом, с точки зрения биографии писателя. Подчеркивается его «глубокая исповедальность», причем особую роль здесь отводят истории отношений Кафки с Миленой Есенской, чешской журналисткой, корреспонденткой и возлюбленной писателя в последние годы жизни. В «отважной и великодушной» Фриде видят черты Милены, а в чиновнике Кламме — черты ее мужа, журналиста Оскара Поллака. В выборе места действия и в неотвязном кружении К. вокруг Замка усматривают влияние ностальгических воспоминаний Кафки о замке в местечке Воссек в Богемии, связанном с детскими воспоминаниями и переживаниями романиста. К роли графа Вествеста исследователи примеряют Германа Кафку, отца писателя, сверхдоминантную фигуру в семье, роль и значение которой отразились в новелле «Превращение» и в «Письме к отцу».

В рамках реалистического подхода к восприятию произведения, связанного со стремлением находить прямые соответствия правилам и устройству внешней реальности и реальности фикциональной, художественной, исследователи обращают внимание на аналогии в механизмах бюрократического мира «Замка» и дряхлеющей Австро-Венгерской монархии. В продолжение этого социологического толкования, в его «повышении» до уровня символико-социологического, обращаются к той стороне творчества Кафки, которая завоевала ему особенно много читателей сразу после Второй мировой войны, в пору «кафковского бума», — к «ясновидческой» его природе.

Использовался материал Александра Белобратова «Какая дорога ведет к «Замку»?»

Его роман «Тропик рака», который был дописан к началу войны (в 1939 году) совершенно не укладывался в рамки культуры и нравов того времени, но одолжил огромную часть потенциала сегодняшним писателям контр-культурного жанра. Читая эту книгу, невозможно поверить, что она была написана так давно. Конечно, Де Сад с тематикой гедонизма и аморальности тоже преуспел на этом поприще, но по характеру литературный подтекст Миллера – совершенно иная плоскость. То, с каким отвратным энтузиазмом автор описывает приближенных к нему людей, не может не удивлять читателя.

Когда я е*у тебя, Таня, я делаю это всерьез и
надолго. И если ты стесняешься публики, то мы опустим занавес. Но несколько
волосков с твоей пиз**нки я наклею на подбородок Бориса. И я вгрызусь в твой
секель и буду сплевывать двухфранковые монеты…

Как изящно, Генри Миллер, колоссальный вульгаризатор описал свои мимолетные эмоции. Наверное эти строки ввели бы неподготовленного читателя 40-х годов в культурный шок. Что говорить, и в наше время далеко не всем свойственно прочесть это без каких-либо притязаний, а ведь именно так следует читать этот роман, налегке и без лишних эмоций, принимая автора без предрассудков, как живого человека, одного из нас, со своими мыслями и бесстрашным пером.

Генри Миллера без натяжки можно назвать авангардистом литературы того времени и, без сомнений, одним из великих писателей 20-го века.